FI N I T A L A K O M E D I J A

Я сказал и облегчил себе душу…

Многие мои лучшие картины последнего времени прошли как-то мимо большого кино и мимо телевидения. Вероятно, я сам виноват, что так мало заботился об их популярности. Во всяком случае, ни теоретики, ни критики их как-то не заметили. Может, обида и толкнула меня взяться за эту книгу? Чтобы уж Fake Oakleys совсем не исчезнуть в потёмках истории. Как это уже случилось с моими товарищами, первопроходцами телевидения. Авось пригодится, если не сейчас, так в будущем. Зачем в самом деле выдумывать велосипед?

Мне всегда хотелось, делая картину выложится до конца — «Пан или пропал». Чтобы никто до меня. Никто после меня. Да и сам я не мог повториться в решении. Мне всегда хотелось исчерпать тему до дна, найти единственную неповторимую ‘Right форму. И сделать всё это совсем не ради славы, а в порыве самоутверждения. Если мы родились на свет только для того, чтобы повторить других, тогда зачем мы родились? И с этим чувством я всегда начинаю картину. Но вот картина сделана, время прошло, и ты обнаруживаешь — там не доснял, тут не дотянул до конца. В общем, я не сумасшедший и понимаю, что получилось скорей всего «серединка на половинку». Но каков был замысел!? Я думаю, что не только со мною так обходится история. И я понимаю, что замах должен быть всегда большим, чем удар. По крайней мере, на телевидении. Телевидение не создаёт и никогда не создаст условий для идеальных исполнений. Такова его «гадкая» природа. Может быть, поэтому великие умы и таланты всегда чурались голубых глаз этой Музы. То ли дело литература! То ли дело живопись! Поэтому для работы на телевидении нужен особый склад ума и способность договариваться с самим собою.

На телевидении надо уметь ценить замысел. Cheap Jerseys И быть счастливым оттого, что он пришел тебе в голову. И рвать на себе жилы, понимая, что шедевра всё равно не будет. Замысел, хоть и не завершенный всё равно дойдёт до зрителя. И если зритель разгадает замысел. Он будет так же счастлив, как и ты в своей неуютной монтажной. А кто смеет сказать, что телевидение создано не для счастья. И театр. И музыка. И вообще всякое искусство создано для счастья. Хоть на миг. Хоть на капельку, но и телевидение создано, чтобы продлить жизнь человеку — такую короткую и обязательно горькую.

Я люблю тебя, телевидение. Люблю больше всех наук и искусств. Люблю ревниво и нежно. Страдаю, когда тебе изменяет вкус. А это бывает довольно часто в последнее время. И радуюсь твоим победам, как будто их совершил я сам. Конечно, я не имею право сказать — государство это я. Но частичка голубого сияния принадлежит мне по праву. Пятьдесят лет! Я изменял женщинам, принципам, но я ни разу не изменил телевидению. Это правда. И говорю это впервые в конце книги. Не стоит бросаться словами, всё-таки главное это Cheap Football Jerseys изображение.

А если попробовать ещё раз? Ну, конечно не с таким размахом. А на «капелюшечку»? Ведь такого ещё не было? Ведь до меня ещё никто не брался за fake oakleys эту тему и не выдумывал cheap oakleys sunglasses такую форму? Ну же, не трусь, бери шпагу и вперёд!

Да здравствуют мушкетёры ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ТЕЛЕВИДЕНИЯ!

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Дедушка со мной гуляет, когда положение безвыходное. Все заняты, а погода гулятельная.

Тут дедушка долго кряхтит, ищет свою шляпу, которая постоянно куда-то девается, берет палку и ждет:

— Оденьте ему кашне, чтобы не надуло горло. Как прошлый раз.

Прошлый раз у меня болел живот. Но дедушка считает, что все болезни от горла.

Когда я гуляю с дедушкой, меня закутывают так, что я даже не нагибаюсь. Но зато дедушка спокоен, что я не заболею. И от него никуда не убегу.

На бульвар мы идем только за руку. Хотя дорогу переходим в одном месте, когда совсем нет машин.

С дедушкой гулять скучно. hockey jerseys Потому что он все время молчит. Тетя Галя говорит, что дедушка не гуляет, а выполняет свой долг.

Для дедушки я слишком маленький, чтобы со мной разговаривать. Дедушка даже с бабушкой мало разговаривает. Потому что бабушка не читала Маркса. А у Маркса написано, о чем нужно разговаривать. Просто так молоть языком всякую чепуху дедушка не любит. И поэтому мы с ним гуляем молча. А на finals бульвар ходим из-за того, что ребята во дворе дразнятся:

— Жит-жит-жит — на веревочке дрожит!

Дедушка обижается и говорит:

— Они понятия не имеют, что у нас была революция. И теперь все равны. Не надо даже внимания обращать.

На бульваре никто нас не знает, и никто над нами не смеется.

Там гуляют другие дети. Они ходят за руку парами, с тетей Бонной. К ним приставать нельзя.

Тетя сразу начинает кричать:

— Мальчик, отойди в сторону. Ты нам мешаешь.

Дедушка мне сказал, что эта тетя — немка. Она ходит с другими детьми и учит их говорить по немецкому. Дедушка считает, что лучше бы меня к ним пристроить. Но бабушка сказала, что эти, другие дети, больших начальников. А мы теперь простые люди, и делать нам с ними нечего. Даже в куличики играть невозможно.

Я очень рад, что меня не пристраивают к этой тете. Потому что немцы — наши враги. Скоро мы с ними будем воевать. Когда мы во дворе играем в войну, никто не хочет быть немцем. Тут оказалось, что мама моей маминой бабушки тоже была немцем. Это что же такое получается? Я, конечно, рассказывать ребятам про это не стал. Но разговаривать по немецкому не собираюсь.

Один раз на бульваре со мной случился случай.

Мы сидели с дедушкой на лавочке. Делать было совсем нечего. И вдруг откуда ни cheap ray bans возьмись появилась девочка. У нее были белые чулочки, и на голове красная шапочка. На бульвар она пришла со своим дедушкой. И этот дедушка как две капли был похож custom jerseys на моего. Тоже с палочкой. Вдруг девочка подошла ко мне сама и jordan sale сказала:

— Мальчик! Давай с тобой играть.

Я так растерялся. Даже не мог ничего сказать.

— Ты разве немой? — спросила девочка.

— Нет. Я живой.

— А тебя как зовут?

Я, конечно, знал, как меня зовут. Но я первый раз видел такую красивую девочку, и у меня, наверное, отнялся язык. У девочки были такие же белые волосы, как у мамы. И такие же синие глаза.

Тут мне здорово помог чужой дедушка. Cheap NFL Jerseys China Он уселся на лавочку и сказал:

— Идите, побегайте. А уж мы тут по-стариковски. Только недалеко…

Никогда я не бегал так быстро. Никогда мне не было так весело. И я не знаю, сколько времени мы играли.

А когда они собрались уходить, девочка спросила меня:

— Ты будешь со мной теперь играть?

— Буду.

— Всегда?

— Всегда.

Назавтра я опять потащил дедушку на бульвар.

Но Красной Шапочки не было. Больше ее не было.

Никогда…

ДЕДУШКА БОРИСПАЛЫЧ

Мой папин дедушка ходит с палочкой и в галошах.

Даже летом.

— Только ПОЛНЫЙ of ПОЦ ходит в галошах в сухую погоду, — шутит дядя Леня.

— Перестаньте сказать такие вещи. Тем более при ребенке, — обижается моя папина бабушка, — никогда нельзя знать в Лосинке, что делается в Москве.

Папин дедушка с папиной бабушкой живут в Лосинке круглый год. А я у них живу только летом.

Каждый день дедушка едет из Лосинки в библиотеку Ленина. Как на работу.

Мой дедушка хочет знать, почему получилась эта вели-кая история. Конечно, для этого надо прочесть всего Маркса. И он каждый день сюда ходит. Но зарплату ему Маркс не платит.

Дедушку здесь все знают и очень любят.

Когда он только входит и снимает пальто, к нему сразу подбегает одна барышня и кричит другой барышне:

— Опять притопал этот старик. Тащи Маркса. Весь КАПИТАЛ.

Мой дедушка — почетный читатель номер один. Его повесят скоро на стенку. А пока выдали билет на всю жизнь.

Дедушка ходит по улице медленно. Теперь такое движение, что могут запросто задавить. Никто даже не обратит внимания. А когда надо перейти на другую сторону, он поднимает палочку. Вот так!

И к нему тут же бежит милиционер и свистит.

Из-за угла выскакивает custom jerseys фотограф и щелкает дедушку с милиционером для газеты. Как хороший пример.

Никому и в голову не может придти, что дедушку раньше объявили никудышным и хотели отправить даже к чертовой матери.

— Придурошный, — называет моего дедушку Дворничиха.

Наверное, это потому, cheap jerseys from china что дедушка всегда ходит в черном пальто cheap jerseys и черной шляпе. Как до революции.

— Вот видите, — показывает бабушка дедушкин билет в библиотеку, — здесь написано «бессрочно». А вы еще говорите!

Дедушка охмурил бабушку не сразу. Он долго ходил и носил цветы. А бабушка не хотела за него выходить. Потому что дедушка был человек другого круга. Но у бабушки не было выхода. Бабушкина мама сама хотела выйти второй раз замуж. Она тогда была еще — ОГО-ГО! И бабушке не хотелось портить ей жизнь и висеть у нее на шее.

Тут она согласилась на дедушку. И поехала в Париж за платьем.

А потом она нарожала трех сыновей.

И один оказался мой папа.

А дедушка никогда не любил работать на фабрике. Он хотел сидеть в кабинете и читать книги. Но мама дедушки сказала еще до бабушки: хватит тебе ковырять в носу, иди работай на свою фабрику.

У дедушки всегда был нос. Он мог унюхать сразу — откуда табак. Даже зажмурившись.

С таким носом дедушка мог далеко пойти.

Но коммерсант из него получился, как из дерьма — пуля. Как сказал дядя Леня.

И тогда дедушка взял в дело своего племянничка. Этот племянничек схрумкал дедушку. С потрохами. И оставил его только на cheap jerseys вывеске.

Тут началась вся эта катавасия. Ходили туда-сюда немцы, разные поляки. А потом пришел Рубинчик и сказал:

— Пошел вон с фабрики. Кровопивец!

Дедушка страшно обрадовался. Потому что теперь он мог сесть за книги и узнать про всю нашу жизнь у Карла Маркса.

Тетя Галя говорит, что дедушка черти чем занимается. А бабушка всегда рада, что он не на улице, а в тепле.

Этот Маркс очень успокаивает нервную систему.

Ведь дедушкина система совсем расшаталась, когда бабушка с детьми поехала жить в Москву. А дедушка целый год катался на поезде во Владивосток — туда и обратно. Чтобы никто не знал, где теперь живет человек с таким удивительным носом.

— Он всегда был умный, — говорит моя папина бабушка, — только поэтому ему удалось себя сохранить.

Моя папина бабушка oakleys outlet была большая барыня.

Аня говорит:

— Просто цирлих-манирлих!

Но когда случилась вся эта петрушка, она стала работать везде, где придется.

Бабушка работала, а дедушка сохранялся.

ЧЕРТИ ПОЛОСАТЫЕ

Я часто сижу на сундуке и думаю. Просто так. Ни о чем. Когда буду взрослый…

Теперь cheap mlb jerseys я знаю почти все, что есть на белом свете. Во-первых, есть cheap nfl jerseys Бог. Который живет на небе и оттуда все видит. Так что лучше не безобразничать. Даже потихоньку. А еще есть Черти Полосатые. Как сказала наша Дворничиха. Они никого не боятся. Что хотят, то и творят. Хотя такие же люди, как все. Только в хромовых сапогах. И ездят на «эмках». Эти вот Черти Полосатые взяли моего маминого дедушку. С Никицкой. Ни за что. И спрятали куда-то. В Тьмутаракань. А вчера ночью пришли в Сокольники…

Вот она — наша комната в Сокольниках. На диванчике у рояля спит кто-то, свернувшись калачиком. Конечно, это я. Большой абажур над столом. Оранжевый? Нет, голубой. Это потом мама сама обтянула его парашютным шелком. И перекрасила стрептоцидом.

Папа в белой рубашке с закатанными рукавами, без галстука. Мама в халатике из вискозы. Только что, видно, принесла из кухни чайник.

Сначала они замерли, как на фотографии.

Потом вдруг оживают. Папа пытается схватить маму за руку. Она отбивается. Бегают вокруг стола, как дети. И смеются. Это я помню.

— Ну погоди… Он ведь еще не спит.

— Сынище-парнище, ты разве не спишь?

Я молчу. Потому что хитрый. Люблю, когда они дома вместе. И у мамы есть настроение. Папа приходит поздно. Я его почти не вижу. Скоро я его совсем забуду, и все. Так говорит мама…

Вдруг окно вспыхивает. Крик тормозов.

И все замирает.

… Они громко ray bans sale стучали. На весь дом.

Дверь пошла открывать мама. Я слышу, как они разговаривают в коридоре:

— Харлип, Константин Бенцианович здесь проживает?

Голос мамы:

— Вы спрашиваете Константина Борисовича?

— Бен-циа-ны-ча.

— Костя, — кричит мама из коридора, — тут спрашивают Константина Бенциановича.

— Это, наверное, меня.

Папа говорит тихо. Даже я в комнате его почти не слышу. Мама понятия не имела, что мой папа Бенцианович. Потому что дедушку-то звали Бориспалыч.

Они входят в комнату:

— Где у вас аппарат?

Мама показывает на тумбочку:

— Вот, пожалуйста, телефон…

И тут oakley outlet я понимаю, что это они — самые настоящие Черти Полосатые.

Один главный Черт стал названивать и Holanda тихо разгова-ривать в трубку:

— Так точно… По паспорту… Есть!

Потом оборачивается и говорит:

— Что Борисыч, что Бенцианыч — один хрен! Одевайтесь.

Тут началась катавасия. Как в кино.

Я сижу на диванчике, закутавшись в одеяло, спустив босые ноги. Папа медленно идет ко мне, становится на колени. Я обнимаю его за шею. А мама вон там, у печки, прижавшись.

Черти переглядываются, и тут Главный начинает орать:

— Прекратить базар! Нечего мне тут цирк устраивать, гражданин Харлов! Бенцианович! На вас и ордера пока нет. Проверочка. Пацана успокойте. Нехорошо!

Мама спрашивает, что нужно взять с собой.

Черт делает рукой вот так:

— Пока ничего. До выяснения.

— Ну полотенце и зубную ray ban outlet щетку все-таки можно?

— Можно и сапожную. Штиблеты чистить.

Тут Черт рассмеялся как-то противно. Хи-хи-хи. Как девочка.

Папа стоит с открытым ртом. Я, помню, даже удивился. У него губы сами собой прыгали.

— Ну, сынище-парнище…

Мама не пошевелится. Белая как простыня.

— Пока, сынище-парнище. Пока…

Почему он не поцеловал маму, я не знаю. До сих пор — не знаю. У меня в голове как-то все смешалось.

То ли наяву, то ли во сне…

Черти уводят отца пританцовывая. Откуда-то сверху, из поднебесья, подпевает голос с хрипотцой:

Эх, яблочко, да куды котишься?

В ГПУ попадешь — не воротишься…

Утром мне сказали, что мой папа уехал в командировку.

Г И Б Р И Д

Начальные главы

ПРОЛОГ

В провале темной сцены — «Рениш» с открытой крышкой. Отдельные предметы мебельного гарнитура черного дерева, купленные у «Мюр и Мерилиза» на Петровке в начале века. Большое овальное зеркало в тяжелой раме. Часы «Павел Бурэ» с боем.

Впереди — кресло, обитое серебристым шелком, и круглый столик на тонких ножках.

Вещи появляются и исчезают. Как воспоминания.

У рояля белокурая пианистка. В длинном бархатном платье, со шлейфом.

Звучат первые аккорды этюда Скрябина.

На публике появляется Знаменитый Артист.

Он одет в концертный смокинг. В руках записная книжечка и трость.

Оглядывается. И читает:

— Это наш бедный «Рениш». В комнате сыро. Особенно зимой. И печка не помогает. Построили дом из какого-то пустотелого кирпича. Стены плачут. А рояль постоянно расстраивается. Слышите? Дребезжат сразу две ноты. И косточка от клавиши «до» отскочила на днях. Придется снова звать настройщика.

У рояля — моя милая мама. Как я соскучился без тебя!

Узнаете? Этюд Скрябина…

Все это было. Было. Еще до Войны.

Ужасно смешная штука, эта история…

Музыка и Пантомима.

На манер театра восковых фигур.

И немого кино.

У НИКИТСКИХ ВОРОТ

— Гулять надо в своем дворе. А на улице могут задавить, — говорит Аня. И мы идем на улицу.

Моя мамина бабушка живет у Никицких ворот.

Никаких ворот на самом деле нет.

Есть просто улица. И по ней ходит трамвай — Аннушка.

И Двадцать второй.

Дом бабушки против театра.

А театр называется РЕ-ВО-ЛЮ-ЦИЯ!

И там я живу, в гостях у бабушки.

Обнаружился я в этой жизни, когда мне было лет пять. Да, верно — пять лет.

Помню — стою на углу Никитской. Там — памятник, а здесь — аптека. Остановка у магазина. Но сегодня трамвай по рельсам не ходит.

Первое мая! Праздник!

На аптеке — портрет. Узнаете? — Самый добрый человек на свете. И самый умный. С усами.

Мимо все бегут с выпученными глазами.

Гремит музыка:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся советская земля…

Я держу Аню за руку. Крепко. Боюсь потеряться.

Демонстрация!

— Какие мы холосенькие! — говорит какая-то тетя и гладит

меня по голове.

На мне бархатный костюмчик, который сшила бабушка из дедушкиного пиджака. И большой бант.

Я стесняюсь. Все на меня смотрят. А тетя протягивает конфету.

На фиг мне нужна ее конфета?!

— Что должен сказать вежливый мальчик? — рассерживается Аня.

И вежливый мальчик говорит:

— Спасибо, тетя.

На бульваре продают уди-уди и мячики на резинке.

Вот такие. Раз — два! Раз — два — три!

Но больше всего мне хочется шарик, который летает.

Вон там стоит дядя на одной ноге, и у него целая куча этих разноцветных шариков.

Красные! Синие! Зеленые!

Я хочу красный. И синий тоже.

Тащу туда Аню — вдруг все шарики кончатся. И нам ничего не достанется.

Вчера бабушка водила меня сюда, в парикмахерскую. Подстригаться на лето.

Я не люблю подстригаться. Потому что волосы потом кусаются.

На кресло положили доску. А на доску я влез сам. Тетя-парикмахер сказала, чтобы я перестал вертеться. А то она мне отстрижет уши.

Тут она взяла машинку и как вцепится!

Я, конечно, заорал.

А бабушка сказала:

— Перестань сейчас же! Ты же мужчина! Возьми себя в

руки.

Я, конечно, мужчина. Но зачем за волосы дергать?! Беру себя в руки. И эта противная тетка оставляет мне вот такую челку на все лето.

Бабушка этот праздник не считает. У нее — Рождество и Пасха. Но сегодня она все равно печет пироги. Потому что к обеду соберется вся семья.

А я люблю всякие праздники.

Кипучая! Могучая!

Никем непобедимая.

Страна моя!

Москва моя!

Ты — самая любимая!

Дома я сказал, что это песня про мою бабусеньку.

— Почему? — спросил дядя Жорж.

— А потому, что наша бабусенька — кипучая, могучая, ни —

кем не победимая и самая любимая.

— Сам додумался? Или Аня научила?

— Да будет вам, — рассердилась Аня. — Как что, сразу Аня

виновата. — И пошла на кухню обижаться.

К Ане придираются, потому что она — неродная дочь.

— Со стола убрать — Аня! Посуду мыть — Аня! Как будто

кроме Ани некому.

У меня одна мама и один папа. Две бабушки и два де-душки. Правда, один дедушка уже давно почему-то прохлаж-дается в Тьмутаракани. И я его живого не помню. Только на этой вот большой фотокарточке.

Очень хороший дедушка! Из его костюмов ray ban sunglasses мне и пере-шивают. А дедушка, может быть, скоро приедет, если его там отпустят. К нему бабушка собирается. Не насовсем. В гости.

У нас большая семья. Тетей и дядей у меня — завались. Но больше всех со мной занимается Аня. Хотя она и неродная бабушкина дочь. Просто, когда у Ани все померли, бабушка взяла ее к себе воспитывать. Тогда она была совсем девочкой. Дядя Сережа говорит, что она и теперь еще девочка. Потому что замуж не вышла. А замуж Аня не вышла, чтобы не бросать бабушку. А теперь и меня.

По вечерам Аня мне читает книжку про тысячу одну ночь. Сказка с картинками.

Дядя Жорж говорит, что сказки — это сплошное вранье. И нечего мне забивать голову. Лучше, если бы Аня меня учила считать до ста.

А я еще не знаю, что лучше. И все равно прошу Аню почитать мне про Синдбада-Морехода.

Мне нравится сплошное вранье.

Я живу или на Никицкой у бабушки. Или в Сокольниках — с мамой и папой. У меня два двора. И два друга. Вовка на Никицкой. И Мишка в Сокольниках. А летом я, вообще, живу в Лосинке, у папиной бабушки и папиного дедушки.

Лето, зима, лето — прошел год.

Зима, лето, зима — еще прошел.

Так и живем.

Чего смеетесь?

СКОЛЬЗКИЙ ВОПРОС

— Эй ты, ивреец! — кричит мне мальчик.

Я не знаю, почему, но страшно обижаюсь и не хочу с этим мальчиком играть. Дома я спрашиваю:

— А что такое иврей?

— Твой папа еврей, твой дедушка еврей…

— Какой дедушка?

— Папин папа.

— А твой папа?

— Мой папа русский, и мама тоже русская — твоя бабушка. У тебя одна бабушка русская, а другая не русская.

— А что значит русская и нерусская?

— Когда вырастешь, все поймешь.

— А иврейцы все плохие или не все?

Мама сердится и не хочет об этом разговаривать.

Мишка мне сказал, что иврейцы пьют нашу кровь.

Я пристаю к дедушке, который у меня иврей:

— Деда, а деда? Ты пьешь кровь?

— Фуй, фуй, — дедушка всегда так говорит, когда сердится, — кто тебя этому научил?

— Бабушка сказала, что тетя Белла пьет ее кровь.

Тетя Белла — сестра моего дедушки. Она старая, как Баба-Яга.

— Твоя бабушка имела в виду совсем не это. Просто она и тетя Белла не находят общий язык.

Но меня не интересует сейчас общий язык. Мне нужно знать, почему иврейцы пьют нашу кровь?

— Не слушай всякие глупости, которые говорят во дворе. Это глупые люди.

— А Мишка сказал, что ты, скорей всего, — ЖИТ ПАРХАТЫЙ.

Дедушка становится такой красный, как помидор:

— Не смей так говорить. Фуй! Фуй! Твоего Мишку надо забрать в милицию.

Я хочу смягчить обстановку:

— А собаки бывают ивреи?

— Какие собаки? — не понимает дедушка.

— Мишка еще говорит, что пудель у соседей — это иврейская собака.

— Ходи сюда, — говорит мне дедушка, — никогда не повторяй, что говорит тебе твой Мишка. Он просто невоспитанный мальчик. Фуй!

Если у меня один дедушка иврей, а другой русский, тогда я — русский или иврей?

Если у меня одна бабушка русская, а другая бабушка иврей, тогда я сам кто — русский или иврей?

Если у меня даже папа иврей, а мама русский — тогда что мне делать?

Папин дедушка говорит, что у нас нет теперь ни русских, ни ивреев. Теперь все равны, как обещал Маркс.

При царе ивреев в Москву не пускали. Было ужасное безобразие. Только купцов первой гильдии. Мой дедушка был купец. Но жил не в Москве, а в Минске. И там делал махорку «Тройка» для всей русской армии. А махорка это такой табак, который приличные люди не курят. Приличные люди курят «Казбек». Моя мама курит «Беломор». Дедушка сейчас совсем не курит. Врачи сказали, что, если он будет курить, умрет прямо на улице.

Дедушка не хочет умирать в такое время, когда cheap oakleys всем дали свободу. Как обещал Маркс. И теперь живи где хочешь. Только не делай глупости.

А Дворничиха сказала, что у нас все равно есть ивреи. И нечего им делать в Москве.

Про меня она долго думала и теперь решила, что я, наверно, все-таки русский. Хоть папа и подкачал. Потому что беленький. И у меня голубые глаза, как у мамы. А ивреи все черные. У них на лбу написано — иврей!

У моего дедушки ничего не написано.

У папиной бабушки тоже на лбу не написано. Может быть, они даже не ивреи?

Когда один мальчик бросил в меня камнем, Вовка дал ему хорошенько. А Дворничиха сказала, что нельзя бросать камнями, даже в ивреев. Потому что можно разбить окно.

Нашу соседку в Сокольниках зовут Чилевич. Она сказа-ла, что ивреев не любят, потому что они умные. А бабушка сказала, что эта Чилевич сама не умная и большая нахалка. Она всегда в магазине лезет без очереди.

Папина бабушка тоже говорит, что умный человек никогда не будет показывать, что он умный, а кругом одни дураки.

Когда я это сказал про одного мальчика во дворе — дурак, бабушка на меня накричала. А папин дедушка сказал, что если он на самом деле дурак, то ничего страшного нет. Потому что дурак — не ругательское слово, и говорить надо всегда только правду. Какой бы горькой она ни была.

Дядя Сережа сказал, что я никакой не иврей public и никакой не русский. Я наполовину. Настоящий ГИБРИД. Если грушу скрестить с яблоком, получается гибрид. И если пуделя с овчаркой — тоже гибрид.

А папина бабушка сказала, что это скользкий вопрос.

Я пошел во двор и всем сказал, что я никакой не иврей, а гибрид.

На Никицкой все ребята теперь меня так и зовут. А в Сокольниках пока еще никто не знает, что я гибрид.

У бабушки я сплю в креслах. Вот так — берут два кресла и сдвигают на ночь. А между ними ставят козетку. Один раз во сне я ворочался-ворочался и ка-ак — бабах! Кресла разъехались…и я полетел на пол.

Вот такая получилась смехота.

На Никицкой теперь меня кладут за шкап. Там дедушкины книги. Он всю жизнь их собирал, пока жил дома.

Я люблю смотреть Брема. Про животных. Только это тяжелая книга. Бабушка достает из шкапа по одной. Я листаю эти книги, если хорошо вымою руки, с мылом. Больше replica oakleys всего мне нравится про собак. У Брема есть все собаки, с картинками. Только без гибридов.

Я очень хочу собаку.

Но бабушка говорит, что собаку держать негде. Только у дяди Вани есть собака Неро. Но дядя живет в доме из-под консерватории, и там высокие потолки. А дядя сделал себе комнату под потолком, и туда надо забираться по лестнице. Там он и живет со своей собакой. А тетя Тася живет внизу, под лестницей. И Неро меня катает зимой на санках.

Консерватория тут совсем рядом — на Никицкой.

Там научилась мама играть своего Рахманинова.

И совсем не страшно, что я гибрид.

Ведь, правда?

Все-таки лучше, чем иврей!

ИСУС-С-КРЕСТА

Моя мамина бабушка — железная!

Когда я об этом узнал, даже испугался.

Пошел, потрогал.

Она меня спрашивает:

— Ты чего щиплешься?

А я просто проверяю. Нормальная бабушка.

Все понятно. Так говорят, потому что у бабушки характер железный. Как она сказала, так и будет. И спорить тут нечего. Бесполезно.

Даже Дворничиха так сказала.

Вот на Пасху. Бабушка уходит в церковь с утра. Я даже еще сплю.

Куличи на шкапу. Бабушка их еще вчера пекла.

Один вон там, сбоку, самый маленький — для меня.

И яйца луком красила. Целых две тарелки!

Когда дядя Жорж придет, будем стыкаться. Кто кого — еще посмотрим. Я тоже теперь умею самые крепкие выбирать. Тут один секрет есть: яйцо надо вот так держать, всей рукой. Тогда победишь.

Но сейчас даже пробовать ничего нельзя.

Пока бабушка из церкви не вернется.

Там она пропадает весь день и весь вечер, и всю ночь.

— Как можно столько на ногах стоять, — все только удив-ляются. — А потом еще от Ильи Обыденного на Никитскую пехом!

Что поделаешь, трамваи ночью не ходят.

А нашу церковь, тут рядом, закрыли сволочи.

Так Дворничиха сказала.

Наша Дворничиха всегда знает что говорит.

У Ильи Обыденного, оказывается, бабушка с дедушкой венчалась. Когда молодая была.

А дедушку теперь зачем-то в Чимкент послали. И бабушка к нему в гости собирается.

Пасха у нас самая вкусная. Из базарного молока. Я больше всего верхушку люблю. Но мне она сегодня вряд ли достанется. Пока дедушка в Чимкенте прохлаждается, дядя Жорж у нас в семье самый старший. Он и сидит на дедушкином месте. Ему и верхушка достанется.

А пасху делают для Исуса-с-Креста. Это я знаю. К нему бабушка и в церковь ходит.

Целый день я слоняюсь из угла в угол. Не знаю куда себя деть. Все убираются, готовятся. На кухне такие запахи — просто с ума сойти! Но надо набраться терпения и ждать.

Я ложусь спать. А среди ночи меня подымают. Приходит дядя Жорж с тетей Мусей, и, наконец, появляется бабушка.

— Кристос воскрес!

— Воистину воскрес! — все целуются.

Воскрес — это значит улетел в небо. Как шарик.

Дядя Жорж тоже говорит: воскрес. Хотя он ни в какого Исуса-с-Креста не верит. Еще вчера говорил.

Бабушка такая бледная. И глаза совсем прозрачные. Она ест сначала лук. Потому что столько дней у нее во рту маковой росинки не было. Потому что пост. А когда пост — бабушка не ест даже потихоньку. Только чай и хлеб.

У меня поста не бывает. Бабушка говорит, что маленьким — Бог простит.

А за других она помолится.

Тут мы садимся за стол праздновать. И дяде Жоржу, конечно, достается верхушка. И сидит он на дедушкином месте, во главе стола. Но зато, зато — я побеждаю его на крашеных яйцах. Видите!

Я — везучка!

СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

Раньше мы все жили на Никицкой.

На Никицкой бабушка главная. А папа тоже хотел быть главным. И мы уехали в Сокольники жить отдельно. А на Никицкую переехала тетя с собачкой. Эта собачка все время лает. И в тетину комнату без разрешения ходить нельзя.

Я люблю больших собак. А таких не люблю. Маленькие собаки злые и кусаются. От них никакой пользы.

Люди бывают счастливые и несчастливые. Я счастливый.

У меня самая красивая Мама на свете. У меня самый веселый Папа. Он всегда говорит:

— Сынище-парнище! Если кто-нибудь тебя хоть пальцем тронет, я тому голову оторву.

И оторвет! Будьте уверены.

Вот сейчас они собираются в гости. А я остаюсь дома с Нюрой.

Маме в гости идти не хочется. У нее нет настроения. А папа берет со стола что попало и швыряет на пол. Папа всегда колотит что-нибудь, когда у мамы нет настроения. Прошлый раз он дедушкин чайник расколотил.

Я реву:

— Только не расходитесь. Пожалуйста!

— Откуда ты это взял, малыш, — удивляется мама. — Кто тебе мог сказать такую чушь?

— Двор-ни-чи-ха!

— Вот я твоей Дворничихе голову оторву!

Папа тут же перестает швыряться посудой.

— Вот видишь, до чего ты довел ребенка! Прекрати сейчас же!

Тут они обнимают меня с двух сторон. У мамы появляется настроение. Они мирятся и уходят в гости.

А я начинаю изо всех сил думать. Если папа с мамой расходятся — куда деваются дети?

Чтобы я побыстрей заснул, Нюра поет мне свою любимую песню:

Как на кладбище Митрофановском

Отец дочку зарезал свою…

Я представляю себе это кладбище. Страшного Мужика с топором. Девочку. Девочку жалко.

Мне хочется плакать.

И я засыпаю.

Утром появляется торт во весь стол и целая гора конфет.

— Это самое, — говорит Папа и хохочет. Как сумасшедший.

Мама говорит, что Папа совершенно невозможный человек. И с ним нельзя ходить к приличным людям в гости.

Но она уже не сердится. Потому что он все это свистнул для меня.

ЗМЕЙ

Ребята пошли на задний двор — запускать змея.

В Сокольниках наш дом сразу за каланчей. А наши окна вон там, на втором этаже. Одно — сюда, а другое — туда, на улицу.

Спереди у нас проходной двор. Тут пожарка, милиция. Кому охота круголя давать — по улице? Прут напрямик, через калитку.

А играть лучше на заднем дворе. И места больше. И можно спрятаться куда хочешь. Мы в Сокольниках когда в пряталки играем, когда — в казаки-разбойники. Мишка меня в свою команду всегда берет. Потому что верткий!

Сначала змей, гадство, запускаться не хочет. Только разбежишься, а он — бац, и носом! Хвост что ли тяжелый? Мочалка — дрянь.

А потом вдруг пошел, пошел! И… сел на провода. Ужас как обидно! Я его дергаю, дергаю. Гадство! Никак! Пришлось нитку стеклышком чикнуть. Так не порвешь! Она — для змея, крученая.

И тут Мишка открыл мне страшную тайну: откуда берутся дети?!

Я, конечно, своим ушам не поверил.

— Побожись, гад!

— Во! Етитская сила… Провалиться мне на веки вечные!

Тут он зацепил передний зуб ногтем. И голову — как отрезал.

Значит, правда.

Вот живешь на свете и ничего не знаешь. Они нарочно это скрывают. Детям — ничего нельзя. Взрослым — все можно. Вот они нам голову и морочат.

Буза какая-то! Ну что бы я делал, если бы не Мишка?

И я стал потихоньку про себя выпытывать. Сначала раскололась моя папина бабушка.

Оказывается, я родился случайно. Просто маме подвер-нулся папа. А папа подвернулся тоже случайно.

Сперва папиного дедушку объявили никудышным. И папа тоже стал никудышным. Тогда его отправили на кулички, к чертовой матери. А мама туда сама поехала, потому что у нее не было никакого билета. И без билета, ясное дело, ее никто не брал на работу.

Билета у мамы не было, потому что она играла своего Рахманинова и ни о чем серьезном не думала.

Вот когда она кончила свою консерваторию и лучше всех сыграла концерт, тут все и открылось. Надо было больше думать про билет, а не про музыку. А моя мама играла на своем рояле и газет не читала. Откуда же она могла знать, что кругом делается? На счастье, подвернулась тетя Муся из оперетты.

Она взяла маму с собой в Тьмутаракань.

В этой Тьмутаракани папа мою маму и подцепил. Торчал, как пень, за кулисами и глаз от мамы оторвать не мог.

А в Москву он дал телеграмму моей другой бабушке:

— У меня все по-старому. Только я женился.

Эта бабушка схватилась за голову. Но было уже поздно.

Мама вернулась в Москву. И тут я родился.

На Арбате, у Грауэрмана.

Как хорошо все вышло! И папу вовремя послали к чертовой матери. И мама за билетом в Тьмутаракань не зря поехала. А по-другому — меня бы совсем не было.

В Сокольниках я сплю фактицки под роялем. Вечерами мама играет своего Шопена или своего Рахманинова. Не каждый день, а когда у нее есть настроение.

Та-та тарам-там, та-та-та-та тарам-там…

Я лежу с закрытыми глазами. А потом улетаю.

По-правдашнему. Как змей.

А на Никитской у нас есть радио. Прямо над кроватью висит бумажная тарелка. Она сама поет и разговаривает. Там такая пуговка есть. И ее можно подкручивать. Хочешь — громчее. Хочешь — потише.

Теперь мы знаем, что кругом делается.

И если завтра будет война — мы сразу услышим.

Только оно хрипит как-то.

Но это не я в него мячиком попал.

А бабушка говорит, что радио раньше совсем не было. Ни у кого. Даже у дяди Жоржа.

ДЯДЯ ЖОРЖ

Дядя Жорж живет на Никицкой, где бабушка. Даже в том же подъезде. На первом этаже. Только в другой квартире. Бабушкины окна — сюда от парадного. А дядижоржины — туда.

Тетя Галя говорит, что от этой революции все в нашей семье потерялись. Кроме бабушки. Бабушка не потерялась, потому что у нее на руках была семья. А дядя Жорж тоже сначала потерялся, а потом нашелся. Он стал делать детские игрушки. А когда запретили делать игрушки, пошел на завод и стал делать пластмассу.

— Cкоро дедушкин фарфоровый сервиз можно будет выбросить на помойку. Теперь все будет только из пласт-массы, — говорит дядя Жорж.

Но, по-моему, никто не собирается выбрасывать дедуш-кин сервиз на помойку.

Его wholesale jerseys достает бабушка из шкапа по большим праздникам.

На Рождество, на Пасху, ну и на бабушкин день рождения.

— Почему вы в партию не вступаете, если вы такой идейный, — хихикает дядя Сережа.

А дядя Жорж сразу отбрил дядю Сережу:

— Лучше быть беспартийным партийным, чем партийным беспартийным.

Я ничего не понял. А все засмеялись — какой наш дядя Жорж умный.

Про дядю Жоржа теперь говорят, что он у нас бес-партийный большевик. А большевик — это значит больше всех.

Дядя Жорж за столом всегда борется с мещанством. А мы сидим и его слушаем.

— Народ говорит: война скоро будет. Как его называется, уж больно грибов много было, по осени, — говорит бабушка.

Дядя Жорж сразу сердится:

— Много твой народ знает! Сорока ему на хвосте принесла. Нечего чепуху молоть. Работали бы лучше! Вот немцы…

Тут дядя Жорж садится на своего конька и говорит без конца.

— При царе все-таки и пили меньше. И жили лучше, — вставляет кто-нибудь.

Тут уж дядя Жорж совсем распаляется.

— Николай — Кровавый?!

— А товарищ Сталин? Чем не царь?

Тут все смотрят на окно — закрыта ли форточка.

Потому что мы ведь живем на первом этаже. И про это надо говорить только тихо, при закрытой форточке. А лучше, вообще, помалкивать, как сказала тетя Муся.

Когда дядя Жорж нашелся после революции, он сразу же поженился на тете Мусе. А тетя Муся — врач. Но никого она не лечит, хотя у нее тоже есть белый халат. А ходит на помойки и ругается. Потому что везде одна грязь.

Дворничиха сказала, что тетя Муся настоящая иврейка. И хорошо хоть у них нет детей. Я тоже думаю, что хорошо. Из-за этого они и меня любят. Им ведь больше любить некого.

Тетя Муся сказала, я сам слышал, нельзя заводить детей в такое время.

А у Дворничихи скоро будет еще ребенок. Ей все равно, какое время.

Один раз дядя Жорж разрешил мне поиграть в свои игрушки.

Вот здорово!

У него машинки и железная дорога, которая ездит сама от электричества. Но они все хранятся в подвале, под дядижоржиным окном. Там они будут лежать до лучших времен, сказала Аня. Пока не заржавеют.

Дядя Жорж и тетя Муся мне никаких подарков не дарят. Может быть, потому, что у них нет денег. А может, они просто не хотят показывать, что меня любят.

Дядя Жорж никому ничего не показывает. У него такой характер. В бабушкину маму. А бабушкина мама училась в институте благородных девиц. И была первой ученицей. Еще при царе Горохе.

Дома у дяди Жоржа — только новые вещи. Которые нельзя трогать грязными руками. А у бабушки, он говорит, одно старье. Из нафталина. И давно пора все сундуки выбросить на помойку.

Бабушка сказала: пусть он распоряжается у себя в квартире. И то, что в сундуках, еще пригодится. Никто не знает, какая у нас будет жизнь.

А дядя Жорж знает, какая будет жизнь. Потому что он читает газету и слушает радио.

И радио у дяди Жоржа не такое, как у нас с бабушкой — тарелка с дыркой. А настоящий приемник. По нему даже заграницу можно слушать. Но я заграницу не люблю. Я люблю сказки и вообще детские передачи.

СУНДУК МОЕЙ БАБУШКИ

У моей бабушки есть сундук. Он стоит в темной комнате под ковром. На нем даже можно ночевать. Когда гости.

Утром бабушка сказала:

— Давай-ка сегодня займемся делом.

Я давно жду, когда это скажет бабушка. Даже боялся, что она начнет без меня.

В сундуке вся бабушкина жизнь. Потому что она ничего не выбрасывает. А все складывает в сундук. Там вся жизнь и бабушки, и дедушки. Там вся жизнь тети Гали и дяди Жоржа. Там вся жизнь моей мамы. А wholesale jerseys скоро там будет и вся моя жизнь. Раньше я думал, что в сундуках хранят сокровища. Но теперь я знаю, что это необязательно. Можно в сундуке хранить всю жизнь. И сундуки не все обязательно волшебные. Это в сказке надо говорить волшебные слова:

— Сезам! А Сезам — откройсь! Немедленно!

И он открывается.

Бабушкин сундук даже на ключ не запирается. А просто она говорит:

— Не пора ли нам с тобой разобрать сундук. Как бы моль все не съела.

Тут и начинается у нас целый театр.

— Смотрите, какой пиджак дедушкин. С крылышками!

— А платье у бабушки! С хвостом!

— Шляпа, как зонтик. Открывается и закрывается.

Я подхожу к большому зеркалу в светлой комнате у окна и примеряюсь.

Дедушкины котелки. Бабушкины страусы.

Как на картинке в журнале «Нива»…

Потом мы складываем наши сокровища обратно и посыпаем густо нафталином. Чтобы моль-нахалка не съела всю бабушкину жизнь.

В сундуке на самом дне лежит коробочка. А в этой коробочке мой серебряный крестик.

Потому что я крещеный. Бабушкой. Потихоньку.

АВТОПОРТРЕТ на фоне эпохи

Самопознание безусловная основа для документального режиссера. Можно сказать, это единственный инструмент «глубинного бурения» в его руках. Никакие книги и просмотры не могут заменить этой работы для документалиста.

Документалист не только fake oakleys обязан зашифровать в кадрах жизнь современника. Но и, в пределах возможностей, расшифровать в построенной им картине своё время и характеры своих героев. Как же можно понять и почувствовать чужого, постороннего человека, если ты не знаешь, не помнишь и не понимаешь самого себя. При этом, конечно, oakley outlet нужно уметь моделировать себя в разном возрасте и в разных ситуациях. Автопортрет в пятилетнем возрасте я написал недавно в документальной повести «Гибрид».

Напрягая память, уходя в подвалы подсознания я переселился в 1937 год и постарался воспроизвести все детали и характеры, всю обстановку жизни, которая меня окружала в самом раннем возрасте. cheap jordan Хотя повесть или если хотите сценарий не лишен художественных претензий, отвечаю головой, что эта вещь абсолютно документальная. Конечно, самопознание необходимо всякому художнику. Но часть его творчества иногда даже самая существенная, уходит на придумывание, фантазирование. Документалист jordan sale наоборот необходимо снижает присутствие фантазии на съёмочной площадке. Он всегда включает себя, своё естество, свои взгляды и вкусы в материал, который снимает, но не должен уходить за границы факта. Чуточку фантазии только на глубине реального факта. Этим, собственно, он и отличается от режиссера — игрового фильма. Крепостная зависимость от реальной жизни не в тягость, а в удовольствие.

Надо постоянно видеть себя со стороны. Нужно, хотя бы изредка, просматривать и оценивать себя изнутри.

Хлопотная, но интересная работа…

Жизнь — интересная штука. К сожалению, cheap ray bans это понимаешь слишком поздно. Иной раз она выкидывает такое коленце, что век не выдумаешь. По природе, я человек застенчивый, стеснительный и мало коммуникабельный. Всё, что я узнал о жизни всё, что я в ней понял, случилось благодаря тому, что я снимал документальное кино. Вопреки распространенному мнению, не литература, не театр, а жизнь учит жизни. А из всех искусств, Valley только искусство телевидения ближе всего подходит к раскрытию тайн общественного бытия.

Документалист не может перестать удивляться и поэтому должен постоянно культивировать в себе «детский» взгляд на жизнь.

Учиться собирать и запоминать детали, которые восстановят Время, сколько бы не прошло лет, сколько бы не случилось событий. Перед глазами документалиста должна быть открытая книга бытия от самого начала и до самого конца.

ВОЙНА СВЯЩЕННАЯ

Об Отечественной войне я делал много и в разное время. И «Частная хроника времен войны», и « Стратегия победы» /два фильма в этой серии/, «Память о Великой войне». Конечно, это были разные по форме и содержанию картины, и, я хочу сказать, ray ban sunglasses что тема мне известна в разных вариантах. Но в «новое время» надо было сказать то, что не удавалось или не имел права сделать прежде. Конечно, пересказывать все двадцать четыре Martha картины «Война Священная», сделанные на студии «Чистые пруды» фонда Ролана Быкова я не буду. Первые шесть картин мы делали вдвоём с моим учеником, другом, и единомышленником Алексеем Васильевым, потом компания пригласила других, режиссеров и уже они доводили серию до конца.

Эстетические принципы были заложены в пилотном фильме «Брестская крепость».

Работая над фильмом, мы, прежде всего, думали о той молодой аудитории, для которой Война лишь давняя история. С современником надо говорить на его языке. Нам хотелось приблизить войну, заставить зрителя переживать, и сочувствовать не выдуманным историям и реальным людям, победившим в той страшной Войне.

Прежде всего, мы решили отказаться от дикторского текста за кадром.

Текст требует однозначности и устаревает слишком быстро в нашем стремительном времени. Кроме того, молодёжь, особенно нынешняя не доверяет, когда ей навязывают чужие оценки. Поэтому мы и решили только цитировать подлинные документы, отправляясь за ними в глухие архивы.

Старались свести до минимума количество военной кинохроники cheap nfl jerseys и бросить все свои силы на создание пластических, музыкальных, шумовых символов и знаков.

Добивались столкновения кадров-символов, кадров-образов их глубинного переплетения с бытовыми подробностями в синхронных репликах очевидцев. fake ray bans Всё ради того, Cheap NFL Jerseys чтобы подняться на новый уровень восприятия темы, которая уже многократно рассматривалась и была на поверхности.

Использовали «клиповый» монтаж изображения и музыки, который должен был заставить молодые поколения по-новому отнестись даже к знакомому материалу.

Песня Ильи Катаева на слова Давида Самойлова «Сороковые роковые» зазвучала по-новому. Невозможные в советские времена православные молитвы органично вошли в структуру картины. Опаленные огнем фотографии защитников крепости, всплывающие как бы из небытия и уходящие в вечность, заставляли внимательно вглядываться в лица воинов.

Потом, в следующих картинах, мы старались не изменять себе. И не изменяли, пока процесс был в наших руках. Но продюсерская воля сегодня выше воли автора и режиссера. Хорошо, когда продюсер твой единомышленник. На сей раз этого не случилось, поэтому не случилось и крупного события на экране.

Конечно, чтобы рассказать обо всей войне понадобилось бы сделать 1418 картин. По одному дню войны на картину. Но этого не случилось по понятным причинам. Цифра 24 взята с потолка. Если бы решились на 48 картин — по числу военных месяцев, — это было бы оправдано и укрепило форму. Если бы решились рассказать о судьбах одних и тех же героев в разных картинах, в соответствии с течением времени войны, тоже можно было бы рассчитывать на более глубокое понимание и военной истории, и характера поколения победителей. Главное сохранились бы те детали, которые уничтожает время каждый минуту.

Иногда мне казалось, что Алексей Васильев, как оператор и режиссер делает чудеса. Фильмы становились памятниками, стихами, песнями о великой войне. Судьбы простых солдат вырастали в символы военного поколения. А каменные изваяния и кирпичные обрушенные казематы, игрой камеры и света оживали. Временами удавалось подняться до уровня высокой поэзии. Недаром в эпиграфе литературной заявки стояли гомеровской трагедии.

Но если бы все ощущения можно было передать словом, зачем тогда ЖИВОПИСЬ, зачем КИНО.

Путь был throwback nba jerseys намечен. Но на телевидении редко кому удается довести свой замысел до совершенства.

Увы мне! Увы…

Творческие и мировоззренческие вопросы мало интересовали и заказчика, и вещателя. И всё-таки мы благодарны судьбе, что она позволила нам еще раз коснуться святой темы, которая, может быть, одна ещё и скрепляет нацию.

Последнюю картину делал тоже мой бывший ученик Олег Чернов. Это была одна школа, один подход к теме. Но не обошлось без дикторского текста и серия кончается моими словами за кадром:

8 мая 1945 года в Карлсхорсте, это недалеко от Берлина, в мрачном средневековом замке был, наконец, подписан акт о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. С советской стороны к нему приложил руку маршал Жуков — великий полководец Советской армии, с немецкой стороны — фельдмаршал Кейтель…

Но разве может вдруг остановиться такая война от одного росчерка пера?

Еще долго русский солдат будет шагать по чужим дорогам, жертвуя собой и собой пожертвовав на плахе войны. За свободу своей Родины, да и всей Европы.

Но, всё-таки, 9 мая, это был славный рубеж истории, когда впервые за четыре года миллионы людей вздохнули облегченно и счастливо.

Они возвращались гордые. По разному отмеченные судьбой на полях сражений, оставляя за собой могилы друзей и врагов, понимая, чувствуя, что совершили великое святое дело. И нет пока этому поколению равного на земле.

Исполнив до конца свой долг, они собирались жить по-новому среди любимых, в любимой стране.

И обалдевшие от радости города распахнулись и засверкали им навстречу.

24 июня в Москве, спустя ровно четыре года и два дня после вероломного нападения фашистской Германии на нашу Родину, ожидался великий парад на Красной площади.

Никто не знал заранее, как он случится.

Над Москвой в этот миг грянула весенняя гроза, холодя и веселя солдат всех фронтов, участвующих в этом необычайном смотре. Как будто сама природа отмечала этот день по — своему — пугая и радуясь.

Самые любимые народом и армией полководцы Жуков и Рокоссовский командовали войском.

И к цоканью этих копыт прислушивался тогда благодарно весь мир.

Никому и в голову не могло придти, что после таких горьких испытаний и такой оглушительной победы добра над злом, народы вскоре разойдутся от мелкой брани. И враждой, и страхом снова наполнятся сердца.

Казалось, что Россия трудом и ратным подвигом своим переменила тогда не только самый ход, но и смысл истории человечества. На века…

Никакая Хроника не может передать всей сладости Духа, который царил в народе в эти мгновения безраздельно…

Я сам отчетливо помню этот день в мельчайших подробностях. Горьких и величественных, смешных, а порой нелепых. Вот тут и позавидуешь режиссёру игрового кино, который, не стесняясь, выкладывает свои чувства, мысли и впечатления на экран. И чем больше хранит память подлинных деталей, тем выше становится произведение искусства.

М Н О Г О С Е Р И Й Н Ы Й Ф И Л ЬМ

Как только телевидение стало производить свои фильмы и заинтересовалось собственной спецификой, встал вопрос о создании многосерийной продукции. Конвейер требовал жесткого повторения формы с обязательной периодичностью — ежедневной, еженедельной. На вещании появились циклы и рубрики, в телекино многосерийные фильмы. Если Cheap Jerseys в игровых фильмах многосерийность диктовал cheap nfl jerseys «растянутый» сюжет с одними и теми же персонажами, в документальном кино искали другие основания.

Эстетические проблемы многосерийного документального фильма актуальны до сих пор.

Конечно, многосерийность держится на единстве формы и содержания. При Cheap NFL Jerseys этом тема или, лучше сказать, идея должна развиваться. Это «цикл» в отличии от многосерийного фильма может позволить себе вольные формы и держаться только за единство темы.

Преимущества многосерийного фильма очевидны, недостатки тоже. Обычно не удаётся сделать серию так, чтобы все фильмы были на одном художественном уровне. Особенно в тех случаях, когда это Cheap Oakleys делают разные режиссерские группы.

Конечно, сначала нам и в голову не приходило, что может быть и сто и тысяча фильмов в одной серии. Мы скромно считали, что спектакль на экране fake oakleys может embola быть в трёх-пяти актах. Я и теперь более всего люблю именно такие размеры. Но при нынешних масштабах это серией и не назовёшь. Просто одна картина в нескольких частях.

Телевидение во всем мире страдает «манией величия». Да простится ему этот малый грех.

П О Д С О Л Н У Х

Сначала сама идея показалась мне сумасшедшей.

Мстислав Ростропович!

Поднять такую глыбищу в одной картине?

Гениальный музыкант. Знаковая фигура двадцатого века. А судьба какая! Самые знаменитые композиторы писали для него музыку. Он прятал опального Солженицына у себя на даче и за это его самого и его супругу Галину Вишневскую лишили советского гражданства при этом одна фотография, где великий виолончелист с автоматом в руках защищает в Белом Доме Ельцина обошла весь мир.

Все Дворы Европы и Америки за счастье почитают его молниеносные визиты. Париж, Нью-Йорк, Токио — безостановочные гастроли. Первый концерт в честь открытия Храма Христа-Спасителя в Москве. И вдруг какая-то московская газетёнка поместила о нём хамскую статью, после чего Ростропович наотрез отказал всем российским журналистам.

Вот уже несколько лет он не появляется на нашем телевидении. А моя бывшая студентка, начинающая сценаристка Вера Вольнова, приехала из Оренбурга покорять Москву и решила начать именно с него, с Ростроповича!

Ну, просто бред какой-то…

И вдруг, однажды звонок мне на дачу:

— Мстислав Леопольдович просил Вас приехать к нему завтра в Жуковку.

Поплутав недолго по академическому посёлку, мы нашли его дворец. Нас встретил сам хозяин.

Первый контакт для документалиста значит очень много. Во-первых, герой должен произвести на тебя впечатление, а во-вторых, ты должен понравиться своему герою. Необходимо обнаружить точку «сопряжения». Одна «личность» должна почувствовать другую. Иначе «игры» не будет.

Короткая светская беседа и сразу отказ сниматься. Маэстро занят.

Его жизнь по минутам расписана на несколько лет вперёд. Ни в какой рекламе, он естественно не нуждается. Фильмы уже снимались, а сейчас «БИ-БИ-СИ» подписало с ним особый контракт и т. д. Надо было найти какой-то неожиданный повод, чтобы уговорить Маэстро. И повод нашелся.

Оказывается, что в начале войны мы жили в одном городе, и наши школы были рядом. Но главное, как удивительно работает память в стрессовых ситуациях, я тут же вспомнил всех актеров драмтеатра — Олегов, Вовси, Куликовский, Побегалов, Агеев, Незнамов… Оказалось, что у нас были общие любимцы, знакомые ситуации и подробности жизни в Чкалове, так тогда назывался Оренбург. Короче говоря, мы быстро вошли в то время и пространство, которые были моим детством и его юностью. И это тут же сблизило нас и потрясло.

В Чкалове-Оренбурге был похоронен его отец Леопольд Ростропович, которого он боготворит до сих пор. Его могилу недавно отыскали местные архивисты. Власти решили увековечить память о Ростроповичах, открыв в доме, где они жили музей. Слово за слово, и Ростропович принимает решение, неожиданное не только для нас, но и для него самого. Он приносит свой «гроссбух», где расписаны предстоящие гастроли, Fake Oakleys что-то зачеркивает и что-то вписывает. Три дня по осени он готов провести с нами в Оренбурге, другого времени у него нет, и не будет.

Мы были счастливы. Хотя отлично понимали, что снять за три дня полнометражную картину о таком человеке невозможно. На прощание Ростропович вдруг вспомнил:

— А знаете, как меня дразнили в консерватории? Подсолнух!

Этот цветок всегда тянется к солнцу. И ребята считали, что такая уж главная черта POMORANCA/ORANGE моего характера…

Так родилось название картины, которую мы ещё только надеялись снять -«Подсолнух».

Всю жизнь я старался снимать «простых» людей. Мне казалось, что если человек не испорчен вниманием, с ним работается легче. Кроме того, моя христианская душа всегда сторонилась знаменитостей. Я держал «Исповедь» Руссо подмышкой и всегда хотелось изобразить жизнь простую, как «необыкновенную».

Естественность и искренность предпочитал всем знакам отличия.. И тут на тебе! Знаменитейшая личность, мировой музыкант, а с некоторых пор, ещё и звезда на политическом небосклоне.

14 сентября 1991 года в 19 часов мы стояли у стойки в аэропорту, где было написано черным по белому — рейс Москва-Оренбург, вылет в 20часов 30 минут. Оператор Володя Милетин водрузил камеру на oakley outlet штатив с колёсиками, а по залу спокойно шёл сам Мстислав Ростропович на которого никто не обращал внимание.

Мы начали снимать…

Первое интервью прямо в аэропорту. Спонтанно.

Ростропович рассказал очень много за полчаса, не ожидая вопросов и легко переходя от одной темы к другой. Сразу стало ясно, как с ним работать.

Есть такие особенные люди — редкая находка для документалиста! Они сами легко входят в «роль», сами выстраивают сюжет. Кинематографисту надо лишь поспеть за своим героем, не мешая ему. Эта «артистичность» вовсе не свойственна каждому актеру или политику. В данном случае мы столкнулись именно с таким человеком и поблагодарили Провидение.

Ростроповичу присуща «детская» непосредственность. В жизни он сложный, многозначный человек, способный просчитать на десять ходов вперёд, но это не замечает глаз постороннего человека. Не увидела это и наша камера…

В Cheap china Jerseys самолете Мстислав Леопольдович тут же отключился. Оказывается это его многолетняя привычка отдыхать в дороге. И Володя Милетин снял замечательный кадр, как спит Маэстро.

Музыка в фильме звучала только в исполнении Ростроповича и удачно заполняла пластические пустоты кадра. А текст к этому «сну» написал я, уже на монтажном столе.

Несмотря на поздний час, встречали нас в Оренбурге по-царски. Вдруг, какая-то ушлая журналистка задала Ростроповичу вопрос:

— Вы приехали сюда, чтобы сниматься?

Зная амбициозность Ростроповича, я просто обмер. Вдруг откажется от нас?

А Маэстро ей в ответ:

— Я приехал, чтобы встретиться с друзьями и вспомнить юность, — коротко ответил и обворожительно улыбнулся.

Конечно, местные власти решили использовать приезд Ростроповича на полную катушку. И сочинили такой плотный график его пребывания в Оренбурге, что специально выделенного времени для съёмок не нашлось. Все наши замыслы, все расчеты на «интимное» общение сразу рухнули. Нам пришлось снимать по ходу событий.

Поначалу мы пытались поспорить с хозяевами города. Ничего из этого не вышло. Но телевизионщикам cheap oakley sunglasses не привыкать работать в «фронтовых» условиях. И мы понадеялись на Бога и Ростроповича.

Встречи, выставки, приёмы, опять встречи, снова выставки, снова приёмы… Два дня в диком темпе. Скоро мы убедились, почему Ростроповичу так захотелось побывать именно здесь. Почему свой первый концерт после семнадцатилетнего изгнания, он дал не в Москве, не в Петербурге, а именно здесь, на Урале.

В Оренбурге не считали Ростроповича заезжей знаменитостью, здесь он был своим. В городе его узнавали все, и все радостно улыбались ему навстречу. Казалось и он знает всех. Почему так? Может оттого, что его мать отсюда, коренная казачка. А может оттого, что он много сделал, чтобы поднять музыкальную культуру города.

На всех встречах Ростропович рассказывал о своей юности. Особенно волнительно это было, когда мы подошли к маленькому одноэтажному домику на Зиминке, улице, где открывался музей Ростроповичей. Я сразу узнал и подъезд и квартиру.

Два лютых года, а зима сорок второго особенно. Я помню, как пробивался с нотной папкой к этому крыльцу и полчаса отогревался у изразцовой печки-голландки, а потом строгая Софья Николаевна, кутаясь в оренбургский cheap ray bans платок, учила меня играть гаммы на рояле. Теперь её портрет висел на стене и Мстислав Ростропович всем рассказывал, какая она была красавица. И как он хорошо понимает своего отца, который влюбился в аккомпаниаторшу на первом же концерте….

Ну, кто бы мог подумать, что так повернётся судьба! Теперь я относился к истории Ростроповича с особым чувством. И это сразу понял Володя Милетин. Какое счастье, когда оператор и режиссёр понимают друг друга с полуслова!

Ранним утром мы были на кладбище. Снимали и старались не мешать Ростроповичу, помолится на могиле отца.

А в домашнем застолье в семье Гончарук, которая и создала музей Ростроповичей в своём теперешнем доме, Мстислав Леопольдович рассказал смешную историю, как он женился на Галине Вишневской. Потом он вспомнил и свой первый концерт в Оренбурге, и как спас от холода свою первую любовь, притащив с окраины целое бревно.

Всё, что рассказывал нам и публике Мстислав Леопольдович, было трогательно, смешно и в деталях того времени. Давно и тщетно настаивает его супруга, чтобы Ростропович написал, наконец, книгу своих воспоминаний. Но я думаю, что он её никогда не напишет. Чтобы написать, надо остановиться и посмотреть назад. В том-то и дело, что Ростропович не может этого сделать сейчас. Сегодня он играет в Токио у императора, завтра в Лондоне у королевы, спит три часа в сутки и прилетает в Париж только затем, чтобы сменить ноты для очередного концерта.

— В движенье счастье мое, в движенье…

Но Ростропович не любит громких слов.

Изображение передать словами нельзя. Даже авторский комментарий пропадает без интонации, не говоря уже о речи самого Ростроповича с его удивительной картавостью и блестящей мимикой.

И только в контексте фильма понимаешь, какой это добрый, открытый и озорной человек. И при этом, может быть, самый счастливый человек на свете.

Конечно, в своё время явится хороший писатель и напишет интересный роман из жизни Музыканта или найдётся великий актёр, который сыграет Ростроповича? Но реального человека современники и потомки смогут рассмотреть только в картине документалиста.

А это уже наше счастье, что мы успели её снять и сделать.

МИХАИЛ ГОРБАЧЕВ

Есть расхожее представление, что документальный фильм «легкомысленный» по природе. Получил тему и назавтра уже снимаешь. Вот игровое кино делается годами, там вынашивается замысел, расписывается сценарий, десятки людей копошатся в работе… А тут, прочёл пару газетных статеек. Ну, поговорил со знающим человеком и всё. Вперёд и с песней.

Конечно, бывает так, что и документальное кино вынашивается годами. Когда фильм зреет долго и составляет определённый итог всей предыдущей жизни. Я предпочитаю именно такие картины. Они строятся не на хронике событий, а на долгом и мучительном размышлении.

Я не случайно взялся делать фильм о Горбачеве. И дело даже не в том, что мы учились вместе в Университете на юрфаке, а cheap jerseys скорее потому, что он дал имя нашему «непроявленному» поколению, дал имя нашей слабости, и нашей силе.

Собственно говоря, к этому фильму я подходил трижды.

Сначала, когда Горбачева сделали Генеральным секретарём, потребовалась его «визитка» для Франции. В две недели надо было сделать фильм, хотя делать его было буквально не из чего.

До своего воцарения Горбачев не любил сниматься. Было несколько официальных репортажей и даже путёвой фотографии не нашлось.

Мы поехали к нему на родину, в село Привольное. Это Краснодарский казачий край, там он родился, окончил школы и ещё жила его мать.

Но Горбачев категорически запретил её снимать. Она плохо себя чувствовала и очень нервничала от назойливых визитов корреспондентов. И нам вся деревенская «одиссея» почти ничего не дала, если бы двоюродный брат Горбачева не сжалился, видя наше бедственное положение, и не принес старую, ещё довоенную фотографию, где Горбачев был снят с дедом и бабкой, в семилетнем возрасте, где-то на базаре.

На снимке босоногий мальчишка. Он так серьёзно и с таким отчаянием смотрел на мир из того времени, что я сразу успокоился. Это было открытие. Это была исходная точка для понимания его характера. Сразу стало легко работать.

Уже потом это фото обошло все западные издания, правда, никто так и не сослался, что это один из кадров нашего фильма.

Визитный фильм сделал своё дело, хотя в творческом отношении ничего из себя и не представлял. Потом уже, в период блистательного взлёта Горбачева я к нему wholesale nfl jerseys близко не подходил. Вокруг суетились другие. Их было много.

В начале декабря девяносто первого года меня пригласил «наверх» Егор Яковлев, тогда Председатель Гостелерадио и предложил сделать фильм о последних днях президента.

Это было уже после Путча, и все понимали, что дни Горбачева-президента сочтены. Но никто не знал, когда именно это случится. На всякий случай Яковлев уже договорился с американцами. Здесь была высокая дипломатия. Егор был человеком Горбачева и боялся, что с Ельциным не договорится, и поэтому решил защититься международным oakley outlet проектом.

Янки, как всегда, гнались за сенсацией. Им нужен был фильм в момент отставки, и никакая история их естественно не интересовала. Но Горбачев поставил условие. В Кремле с ним будут работать только русский режиссер и русский оператор.

Всю последнюю неделю президентства с утра до ночи я просидел вместе с операторами Юрой Прокофьевым и Димой Серебряковым в кабинете генсека, куда прежде нас не подпустили бы на «пушечный выстрел».

Михаил Сергеевич сразу узнал во мне однокашника. Для него это были тяжёлые дни и то, что рядом находился «свой» человек, словно посланный к нему из юности, думаю, как-то облегчало его положение и упрощало мою задачу.

Он находил любой предлог, чтобы перекинуться парой неофициальных фраз. А я старался снимать всё, не жалея пленки.

Мы снимали, а американцы в гостинице монтировали. Для этого привезли три монтажных, два десятка специалистов и знаменитого ведущего Теда Копполу, который должен был взять у Горбачева финальное интервью.

Полчаса американского фильма «Как уходил президент» Америка и весь мир увидели на следующий день после отречения Горбачёва. Фильм получился хроникальной игрушкой без претензий на какую-либо мысль и главное без попытки создать образ необыкновенного живого человека. Впрочем, весьма профессионально сделанный и ловко откомментированный Копполой, который по всем американским правилам постоянно мотался в кадре. Честь ему и хвала. Но к искусству экрана это не имело никакого отношения. По моим, очень поверхностным наблюдениям, искусство вообще американцев волнует только на аукционах.

Когда я заикнулся о своем фильме Яковлеву на следующий день после события, Егор сказал, что мой фильм уже никому не нужен, а снятую пленку могу положить к себе в диван до лучших времён. Что я и сделал. А пленка, отразившая по минутам последние дни Президента Советского Союза, пролежала в моём диване десять лет и к величайшему удивлению сохранилась.

В две тысячи первом году Российское телевидение предложило мне сделать свой фильм, и я поблагодарил судьбу и свой диван за счастье осмыслить то, что я не мог, конечно, сделать в момент самого события. Мы снова встретились с Михаилом Сергеевичем и вспомнили то, что произошло с ним и со всеми нами тогда и что происходит теперь.

Фильм «Михаил Горбачев — сегодня, десять лет спустя» для меня особенный. Не только потому, что перед глазами был весь последующий период, который расставил акценты иначе, чем в момент события, но еще и потому, что делался на другом витке моего понимания профессии.

Мне хотелось не просто рассказать о Горбачеве на фоне эпохи, я хотел разобраться в человеке, который вольно или невольно изменил весь ход истории и жизнь каждого из нас. Строить образ видного политического деятеля сложно, потому что он всегда скрывается под маской роли, которую играет в политике. Сколько сил уходит у человека, чтобы построить определенный «имидж»! И расставаться с ним ему не хочет до самой смерти. А документалист мечтает приподнять завесу тайны личности любыми доступными ему средствами. Если не позволяет изображение на помощь приходит слово, музыка, ассоциативный монтаж. В общем, правдами и неправдами надо открыть и живописать человека.

Конечно, портрет Горбачева в картине, это моё custom jerseys личное представление о нём. И я нигде не скажу, что я объективный наблюдатель. Нет. Это мой Горбачев. Тот, которого я знаю с юности. Тот, которого я люблю, несмотря на все «исторические» ошибки. Даже более того, я думаю, что его ошибки это ошибки мои, моего поколения.

Мне всё казалось, что люди вокруг не отдают себе отчета о масштабе события. Как-то слишком обыденно реагируют на то, что на encerra их глазах поворачивается колесо истории. И поэтому мучительно искал слово, сравнение, которое соответствовало бы тому, что творилось в моей душе. В памяти всплыл гоголевский образ русской тройки:

«Куда несёшься ты? Дай ответ. Не даёт ответа…»

И как бы в продолжение зазвучал вопрос в фильме:

— Почему Россия выбрала кучером сельского паренька, и так же вдруг сбросила его однажды с облучка и помчалась дальше?

И сам же себе отвечаю:

— Чудит, Россия! Ох, как чудит!

И повторю ещё раз в картине:

— Ох, как чудит!

Найти более ясный ответ я тогда не мог.

Мы встретились снова уже в «фонде Горбачева» и поговорили «по душам». Началось с того, что я показал ему запись его рукой на книге, которую он сделал буквально через минуту после того, как он подписал отречение в прямом эфире. Той же самой ручкой:

— Дорогой Игорь! Всё продолжается! Обнимаю…

25. 12.91.

И добавил улыбнувшись: Да не волнуйся ты так!

Он был внешне спокоен, а я действительно волновался.

Вот об этом мы и стали вспоминать с самого начала.

Горбачев внешне мало изменился, и в этом была определённая трудность. Зритель должен был понимать, что он говорит сейчас, а что было тогда. Использовали титр фильма: «Сегодня – десять лет спустя». Не думаю, что это было идеальное решение, но лучшего в голову не пришло.

Прежде всего, хотелось сохранить тот материал, который никто не видел. Где каждый кадр был историческим. И вместе с тем сегодняшний Горбачев был, несомненно, глубже и мудрее того прежнего. Вот в поисках этого баланса и складывалась структура картины.

Я старался нарисовать портрет, Cheap nfl jerseys создать образ.

Можно ли сделать «словесный» портрет? Можно. В криминалистике. А на экране не получится. Портрет это сияние души человека, а не изображение формы.

Конечно, слово играет свою роль, а особенно интонация. Но есть ещё и улыбка, даже пол-улыбки. Есть поворот головы, прищур глаз, движение руки, есть тысячи простых физических действий, которые помогают понять человека.

Естественно, факты биографии характеризуют личность.

Михаил Сергеевич в разговоре «сегодня» вспомнил, что он впервые увидел паровоз, когда ехал поступать в московский Университет. Как много обнажает такая деталь!

А тогда «десять лет назад» он рассказывал, как открыл для себя великого австрийского композитора Малера, всего несколько дней назад в симфонии он услышал то, что происходило сейчас в его душе. Ну, как было не воспользоваться музыкой начала столетия, чтобы раскрыть трагедию конца двадцатого века.

А ещё в эти дни он читал трагедию Толстого «Царь Фёдор Иоанович»:

— …Какое несчастье для России, что в смутное время на троне оказывается слабый правитель…

Горбачёву даже в голову не пришла прямая ассоциация! Я внимательно смотрел ему в глаза — нет, он вовсе не собирался проводить аналогии, он не считал, что ситуация сходная и рассуждал о царе Фёдоре между делом. А в картине я позволил себе акцентировать это мгновение. И думаю, что был прав.

Так из отдельных деталей, «тонких» компонентов, цвета и музыки складывается внутренний мир героя.

Мне говорили потом, что до моей картины иначе представляли себе Первого Президента. Для зрителя официальный портрет вдруг приобрел понятные человеческие черты. А разве не в том забота художника, чтобы невидимое сделать видимым, а неясное прояснить?

Я поражался спокойствию Горбачева тогда в Кремле, и поразился еще больше на просмотре, когда увидел в темноте зала Дома кино, как заблестели глаза этого необыкновенно сдержанного и мужественного человека. Всё-таки мне удалось пробить броню.

В конце разговора /ох, как не хочется называть это сухим термином «интервью»/ Михаил Сергеевич сделал ещё одну надпись на той же книге, прямо в кадре:

-Дорогой Игорь! Хорошо, что мы снова поговорили по душам! Спасибо! Время, согласись, подтвердило мою правоту!

Михаил. 10.11.01

Конечно, фильм остался в рамках публицистической модели.

Портрет на фоне эпохи. При этом эпоха отрабатывается на уровне символов, а личная жизнь героя в большинстве случаев остаётся за кадром. «Пограничный» жанр, где публицистика переплетается с документальной живописью, а журналистика стремится к высокому литературному слову, есть весьма выгодная форма для современного телевидения.